|
Дилемма демократии: свобода и равенство
В. Эбенстайн
В каждой революции есть утопический элемент, воодушевляющий и необходимый
для успеха. Революции Англии, Америки и Франции считали демократию не началом,
а концом, вершиной многовековой борьбы за свободу. Пока демократия была
мечтой, невозможно было оценить ее реалистично. Сторонникам она казалась раем
на земле, а противники предсказывали, что приведет к разрушению общества и моральных ценностей.
Многие опыты демократии провалились. Пуританская революция быстро превратилась в диктатуру. Французская перестала быть «опытом» демократии с 1799 года,
когда Наполеон установил военную диктатуру.
И первой современной демократией оказались США. Только после этого можно
было рассматривать демократию на основании прочного опыта. Француз Алексис
де Токвиль первым понял, что демократия «неизбежна», и что США — всемирная лаборатория демократии.
Токвиль происходил из старинного нормандского рода, революция казнила его
тетку и бабушку, родителям удалось бежать. Сам он был депутатом, министром, но
не очень блистал на этом поприще.
В 1835—1840 годах написал наиболее известную книгу «Демократия в Америке»,
не устаревшую до сих пор. Поразительно, что пробыл он в США только девять месяцев, и было ему тогда 30 лет. (Он, между прочим, предсказал, что судьбы мира будут
решать США и Россия.)
«Среди нового, что привлекло мое внимание в США, ничто так не потрясло, как
общее равенство условий»,— начинает Токвиль. Это равенство — фундаментальный
факт американской жизни и распространяется «гораздо дальше законов страны,
господствует над обществом, создает мнения, порождает чувства, внушает образ
действий и все модифицирует».
Токвиль первым увидел, что век лидерства Европы в политике прошел, США ставят
величайший опыт демократии. Большинство англичан считали в начале XIX века
США провинцией в интеллектуальном отношении. Их забавляла дикость и ограниченность американцев, они не видели, что новые социальные и политические принципы уже борются за свое признание. Токвиль же понял, что США из ученика
Европы станут ее учителем и что американизация мира — не в смысле военного
завоевания, а в смысле возрастающего равенства — неизбежна. Понял, что американская и французская революции — не изолированные явления, а часть всемирной революции, французская революция — не событие, а продолжающийся процесс и что революция 1830 года, свидетелем которой он был,— лишь акт драмы,
конца которой ему не увидеть. В течение шестидесяти лет, писал Токвиль, в США установился принцип народовластия — решительно, абсолютно и неограниченно. Иллюзий в отношении своего класса у Токвиля не было. Он говорил, что аристократия
умерла, когда он родился, а «сильно любить можно только живое». Однако подлинная
альтернатива уже не между аристократией и демократией, а между демократией,
«обладающей порядком и моралью, хотя лишенной поэзии и возвышенности», и
демократией недисциплинированной, распущенной, подверженной внезапным взрывам и способной установить иго, тяжелее которого человечество не знало со времен
Римской империи.
Он видел, что трудно примирить индивидуальность и свободу с демократическим
равенством. Понимал, что равенство — не выдумка агитаторов или заговорщиков,
стремящихся обмануть народ и опрокинуть установленный порядок. Процесс уравнения идет в Европе уже 700 лет, и «абсолютные монархи наиболее удачно уравнивали
своих подданных». Революции в Англии и Франции были не внезапным разрывом
с прошлым, а лишь ускорением того, что шло веками. И хотя человеческая (в отличие
от административной) проблема равенства ближе к своему решению в демократии,
чем в монархии, но генеральная проблема свободы и здесь не решена. Сам факт
решения вопроса о равенстве создает новую проблему — свободы.
Свой анализ демократического социализма (№ 5, 1990 г.)
В. Эбенстайн заканчивает словами:
«Путь к социалистической реальности непрост,
не случайно демократический социализм победил
у политически зрелых народов...
Как сказал Платон в «Республике», никакая организация
не может быть лучше, чем качества людей, составляющих ее».
И этот вывод естественно продолжается в дилемме
демократии (свобода и равенство), которую история
цивилизации постоянно ставила перед народами и учеными.
Потенциально демократия более опасна для свободы, чем монархия или аристократия. «Авторитет монарха — чисто физический, он контролирует дела подданных,
не подчиняя их мыслей, но у большинства — власть и физическая, и моральная;
она подавляет не только бунт, но и несогласие». Демократический деспотизм «более
экстенсивный и более мягкий, не прибегая к пыткам, заставляет людей деградировать». Токвиль особенно подчеркивает трудноразличимый (так как действует подспудно) род деспотизма в демократии: власть общественного мнения, подавляющая
непопулярные взгляды. Без ужасов аутодафе человек неортодоксально мыслящий
обнаружит, что его карьера закрыта, он подвергнут остракизму и презрению сограждан; друзья, даже убежденные в его невиновности, отстранились, «чтобы самим не
пострадать». Более всего тревожит Токвиля этот «мягкий и тихий террор», который
не казнит человека, а просто не дает ему жить, не тиранизирует, а давит, изнуряет и
отупляет людей, «пока народ не превращается в стадо, робкое и усердное, а правительство — в пастуха».
Созерцая столь неизбежное превращение, Токвиль испытывал «священный ужас»,
и его отношение к этому неизбежному было двояким. Он остро чувствовал ценность
личности, ее уникальность — и посредственность, алчность и тривиальность в демократии угнетали его. «Когда я вижу бесчисленную массу существ, похожих друг
на друга, где никто не выше и не ниже, я содрогаюсь от этого единообразия и хочется
сожалеть о прошлом». Но несмотря на это Токвиль заканчивает книгу ноткой надежды: «Может быть, равенство менее возвышенно, но оно более справедливо,
и в этой справедливости — величие и красота».
Однако Токвиль не считает человека беспомощным пленником слепых сил —
истории, расы, почвы и климата. «Верно, что каждый находится внутри фатального
круга, через который не перешагнуть, но в пределах этого круга человек свободен
и могуч. То же относится к обществам. Мы не можем помешать равенству, но от нас
зависит, к чему оно поведет — к свободе или к рабству, к варварству или к просвещению, к нищете или к процветанию».
«Интеллектуально я склонен к демократии, но я — аристократ по натуре, презираю чернь и боюсь ее. Я страстно люблю свободу, закон, уважение к правилам,
но не демократию. Я не революционер, не консерватор, но более склонен к последнему.
От консерватора меня отделяют скорее средства, чем цель, а от революционера —
и цель, и средства. Я — за свободу. Вот в чем истина».
Одно из наиболее пророческих мест в «Демократии в Америке» — образование
аристократии промышленников. Демократия поощряет рост промышленности, так
как: 1) необходимо благосостояние всего народа и, следовательно, нужно все больше товаров; 2) равенство возможностей, уничтожение классовых ограничений расширяет круг предпринимателей. И неизбежно появляется новый тип рабочего, высококвалифицированного и используемого по принципу разделения труда. Но массовая
продукция, экономически эффективная, ведет к деградации личности. Чем больше
рабочий концентрирует силы и мозг на отдельной детали, тем больше предприниматель должен следить за целым, и разум его расширяется пропорционально сужению разума рабочего. Предприниматель походит уже на администратора огромной
империи, а рабочий — на тупого раба. «Реального партнерства нет между ними».
И уже кажется, что «один рожден управлять, другой — повиноваться. Что это как
не аристократия?»
Разница между старой и новой аристократией в том, что феодалов с крестьянами
связывала общая жизнь, обычай, долг; феодал оказывал покровительство и помощь
крестьянину, а тот — защищал господина и служил ему. Капиталист же ждет от
рабочего только работы, а рабочий от него — только зарплаты. (В XIX веке у капиталистов не было чувства ответственности, их цель была не управлять людьми, а использовать их.)
Однако Токвиль не считал, что противоречие между политическим равенством
и экономическим неравенством будет вечным. Первая фаза всемирной демократической революции, политическая, неизбежно ведет ко второй, экономической.
«Людям придется открыть, что когда уничтожатся все прочие препятствия к равенству, останется одно — собственность». Токвиль не решался предсказать, как будет осуществлен контроль над собственностью, так как «возможностей гораздо больше, чем можно себе представить».
Он ясно видел парадоксальность отношений между демократией и индустриальной революцией: демократия благоприятствует индустриализации, поднимающей
жизненный уровень, но прогресс индустриализации создает новое неравенство,
угрожающее самим основам демократии.
Одним из самых горячих почитателей Токвиля был Джон Стюарт Милль
(1806—1873), сын известного философа Джеймса Милля.
Как и Токвиля, Д. С. Милля тревожила возможность тирании большинства. «Чем
более человек сознает себя равным остальным, тем беспомощнее он перед массой и
тем невероятнее для него мысль, что общее мнение может быть ошибочным».
Непреходящей славой Милль обязан трактату «О свободе» (1859). Тирания общества, говорит он, превосходит любую другую, так как не оставляет ни
одной лазейки, чтобы ускользнуть, «проникает гораздо глубже в детали жизни
и порабощает саму душу». Недостаточно защищаться от политической тирании, нужно еще уберечься от тирании общественного мнения. Если не гарантирована
абсолютная свобода мнений — общество несвободно. Человеку по его натуре свойственно навязывать свои взгляды. Количество несогласных не имеет значения. «Если
все люди минус единица одного мнения, и только один — против, то все они
столь же не вправе подавлять его голос, как и он — их, будь у него власть». Запрещать неортодоксальные взгляды не только несправедливо, но и вредно,
ибо это лишает человечество возможности узнать идеи, которые могут быть верными или частично верными. «Всякое подавление дискуссий — претензия на непогрешимость». Любому человеку доступна лишь часть истины, так как его опыт ограничен.
Поэтому о том, что истинно, не может окончательно судить ни человек, ни общество,
«даже век ошибается, так же как и личность». История полна взглядов, считавшихся
в свое время неоспоримыми и ставших затем нелепыми.
По той же причине дискуссии должны быть абсолютно свободны. Точку зрения,
что некоторые взгляды нельзя критиковать, так как они полезны для общества, Милль
опровергает, говоря, что «полезно ли или нет какое-нибудь мнение — само по
себе вопрос».
Милль не верит в «приятную ложь», что правда-де всегда восторжествует.
История «кишит примерами гибели правды от гонений. Гонения всегда преуспевают, если только еретиков не слишком много. Но самый большой вред гонения
причиняют не еретикам, а прочим людям, ибо их умственное развитие подавлено
страхом перед ересью». В атмосфере рабского подчинения и конформизма могут
явиться несколько великих мыслителей-одиночек, но не интеллектуально активный народ. («Великим мыслителем может быть только тот, кто следует'своему разуму,
куда бы он ни привел».)
Милль особо предостерегает от слепого принятия догм за истины, без дискуссий:
правда, чтобы выжить, нуждается в «полных честных и бесстрашных» дискуссиях, и важно, чтобы каждое мнение было представлено именно его сторонником. Только постоянно подвергаясь вызовам и атакам, истина может расти и
крепнуть. «Если в поле нет врага, учителя и ученики засыпают на своих
постах».
В общем, свобода мнений необходима по трем причинам:
замалчиваемое мнение может быть верным, и мы, подавляя его, претендуем на непогрешимость;
замалчиваемое мнение может быть верным частично, а так как господствующее в обществе мнение редко является абсолютной истиной, то «истину можно найти, лишь сопоставив противоположные взгляды»;
даже если господствующее мнение — абсолютная истина, оно превратится
в догму, предрассудок, если его не подвергать экзаменам свободной дискуссии.
Истина, писал Милль, никогда не бывает окончательной, вневременной и
определенной, но свободные споры подведут к ней ближе, чем одностороннее утверждение догмы и неоспоримая вера. «Привилегия каждого — использовать опыт человечества по-своему, выбирать между альтернативами. Тот, кто поступает, следуя обычаю, лишен выбора, план жизни для него начертали другие,
ему не нужно иных качеств, кроме способности подражать». Но сам прогресс
индустриальной цивилизации создает единообразие условий, люди «читают одно и то
же, слушают одно и то же, ходят в те же места; надежды и страхи — общие,
правда и свободы — тоже, и те же средства охранять их». Поэтому и думают
они одинаково, и стандартизация работы, отдыха и, главное, взглядов, фабрикуемых прессой, усиливается. «Один лишь отказ преклонить колени перед обычаем» —
сам по себе вклад в дело свободы.
Милль не связывал себя с определенной экономической доктриной. Считал,
что спор капитализма с коммунизмом решается основным соображением: «в
какой из двух систем больше свободы». Но утверждать, что социализм неспособен реализовать большую часть своих обещаний, слишком смело — надо
дать ему возможность провести опыт, считал Милль. Он предвидел, что социализм зайдет в тупик, если откажется от либерального наследства, восприняв философию «всемогущества государства». Национализация — кратчайший путь к
политическому самоубийству, так как национализация лишь один из аспектов
социализма. Альтернативу частной собственности можно найти кроме государства: в кооперативах, муниципалитетах, профсоюзах и других организациях, основанных на добровольном союзе, а не на суверенной власти государства,
Что касается самой частной собственности, то просвещенной политикой нужно
не разрушать ее, а улучшать, сделать каждого члена общества собственником. Необходима «ассоциация рабочих, коллективно владеющих капиталом и работающих под руководством избранных ими менеджеров». (Любопытно, что Милль, анализируя социалистические идеи, обходит молчанием Маркса, обращаясь в основном к Оуэну, Фурье, Сен-Симону и Луи Блану.)
Главный вывод Милля: ценность государства определяется ценностью его
граждан. Об этом забывают те, что хотят подавить личную свободу ради
сильного государства.
«Государство, которое превращает людей в карликов, чтобы они были послушными
орудиями в его руках, даже если его цели благородны, обнаружит, что великие
дела не совершаются мелкими людишками и что совершенная машина, ради которой
пожертвовано всем, в конечном счете ничто, так как не хватает жизненной
силы, которую уничтожили, чтобы эта машина действовала без помех».
Сокращенный перевод А. ФРИДМАНА
|
