журнал Мифоскоп - Научно-популярный журнал - Разное

Душа, преисполненная веры

Е. Корольков,
кандидат экономических наук

Социально выживают лишь единицы, которые, как светлые точки, горят разноцветными и различной силы огнями на горизонтах прошлого и которых мы подводим под категорию выдающихся личностей. Михаил Иванович должен быть отнесен и будет отнесен к числу последних. Все мимолетное умрет и покроется пеплом забвения. Но тем ярче будут гореть искры подлинного вдохновения и творчества, черты своеобразия и одаренности, которыми была так богата личность Михаила Ивановича; тем значительнее будет представляться нам то научно-идеологическое наследие, которое он оставил для грядущих поколений.

Н. Кондратьев, «Михаил Иванович Туган-Барановский». 1923 год

Возвращение из долгого, более чем полувекового забвения имен выдающихся русских мыслителей начала XX века стало уже чем-то необратимым. Барьер чисто идеологических, пропагандистских штампов, грубо, но надежно отгораживавший не одно поколение от принадлежащего им по праву интеллектуального наследия, рассыпался, как карточный домик. Сегодня уже вряд ли кто-то поддастся гипнозу бывших долгие годы главным аргументом во всех спорах ярлыков «буржуазный апологет», «мелкобуржуазный оппортунист» и т. п.

Подобные эпитеты сопровождали до последнего времени и имя крупнейшего русского экономиста Михаила Ивановича Туган-Барановского, прославившегося изначально своей теорией кризисов и исследованиями российского капитализма, создателя оригинальной теории кооперации, тонкого знатока истории экономической и социалистической мысли, автора цельной этически и экономически обоснованной теории социализма. Он был широко известен и благодаря своему курсу политической экономии, по которому училось не одно поколение студентов. Лекции профессора Туган-Барановского, где бы он их ни читал — в Московском университете имени Шанявского, Петербургском политехническом институте, Петербургском университете,— неизменно собирали огромную аудиторию восхищенных слушателей. Его высоко ценило и признавало одним из своих лидеров российское кооперативное движение. Так что же произошло потом?

Нет, он не был выдворен из России, как Бердяев, Франк и многие другие в первые годы советской власти. И не был репрессирован, как его выдающийся ученик Кондратьев и другие верные науке исследователи. До этих страшных времен Михаил Иванович не дожил. Умер неожиданно, полный научных планов и творческих сил, от острого сердечного приступа, в начале 1919 года. И тем не менее о его работах, получивших признание во всем мире еще при его жизни, неоднократно переиздававшихся и переведенных чуть ли не на все языки, было как-то не принято говорить, а уж тем более подчеркивать их значение. За семьдесят лет, прошедших со дня его гибели, у нас не нашлось ни одно о исследователя, который бы занялся всерьез изучением его богатого наследия.

Судьба работ Туган-Барановского на десятилетия была предрешена рядом оценочных высказываний лидеров российской социал-демократии. Конечно, можно ли было найти что-то полезное, заслуживающее нашего «марксистского» внимания в трудах того, кто раздражал Ленина своей «тупостью, невежеством и недобросовестностью»? Стоило ли углубляться в писания «редкостно тупого» либерального профессора, несущего, по ленинским словам, «невероятный вздор, бессовестнейшие нелепости и чепуху»? Другой марксистский авторитет — Бухарин — видел в рассуждениях «г. Тугана» лишь «...логику теоретического жульничества, которое не брезгает ничем, если нужно оправдать Его Величество Капитал», и вообще не мог «...указать писателя, который был бы... в такой же мере теоретически бесчестен, как сей муж».

Понятно, что эти образцы «научной полемики» вдохновляли особо усердных и научно бесплодных советских «исследователей» на злобную пустую трескотню: туганианство соблазнительно, туган-барановщина прилипчива, эклектизм, примиренчество, морализующее мещанское филистерство,— кричали они что есть сил.

Чем же не угодил, случайно ли разгневал вождей и их приспешников далекий от большой политики профессор? Наверное, все было вполне закономерно. И если кто-то задастся целью отыскать истоки бьющей и по сей день из всех пор агрессивной нетерпимости к инакомыслию, то обращаться придется к событиям вековой давности.

Михаил Иванович при всем огромном влиянии на него идей Маркса не хотел и не мог, по его собственным словам, «слепо верить в догму». «Под формулой доктрины,— писал хорошо знавший его литературовед Д. Н. Овсянико-Куликовский,— ему было тесно, а душе его душно». Высшей целью и ценностью для ученого всегда оставалось свободное, независимое творчество. Подчинение научной мысли идеологическим ориентирам, приспособление научной концепции к задачам политической борьбы было для Михаила Ивановича немыслимым, невозможным. Как отмечали современники, «в его сложной и своеобразной натуре была глубоко заложена потребность свободы мысли и независимости мнений. Оттуда его неспособность уместиться в рамках партии или явиться представителем того или иного течения идеологической или общественной мысли».

Но именно «свобода мысли и независимость мнений» были с самого начала неприемлемы для русской социал-демократии, желавшей во что бы то ни стало сохранить единомыслие как верный залог единства и политических успехов. Первые же попытки переосмыслить в той или иной степени учение Маркса, либо его отдельные стороны (в Германии — Бернштейн, в России — Туган-Барановский и Струве) вызвали бурю возмущения среди правоверных марксистов.

Плеханов, расценивая свои действия как «политическую обязанность и психологическую необходимость», первым вступил, по его собственным словам, в «смертельную борьбу» со сторонниками «свободы мнений». А они заслуживали ни больше ни меньше — «смертного приговора» как «непримиримые враги», с которыми возможность товарищеской полемики полностью исключалась. «Фаланги теоретиков пролетариата», безгрешных уже по самому своему происхождению, должны были выступить, по мнению Плеханова, против всех этих «академиков»-интеллигентов, «от рождения склонных критиковать Маркса» и захвативших в силу своей образованности влиятельные посты агитаторов, публицистов, редакторов и т. п.

На рубеже веков наиболее опасными русскими «академиками» в глазах ортодоксальных марксистов стали Струве и Туган-Барановский. И конечно же, все те принципы и методы борьбы, которые проповедовал Плеханов в цитированной статье из «Искры», обращенной в первую очередь к германской социал-демократии, распространялись и на них.

Казалось, были забыты и напрочь вычеркнуты годы тесного сотрудничества, в которые Туган-Барановский и Струве сделали немало для укрепления социал-демократического движения. А ведь в девяностые годы они имели прочную репутацию первых русских марксистов, без всяких присоединенных уже позднее приставок «лже» и эпитетов «неистинные», «легальные» (с негативным оттенком) и других. Их имена не сходили с уст радикально настроенной молодежи, интеллигенции. Их выступления в Вольном экономическом обществе превращались в яркий политический спектакль, за которым, затаив дыхание, следила переполненная аудитория.

Именно Туган-Барановский и Струве в период трехлетней ссылки Ленина и его соратников по делу о «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса» приняли на себя заботы по созданию первого теоретического органа социал-демократии — общерусского журнала. Возглавляемый ими журнал «Новое слово», по свидетельству В. Базарова, «...сразу же стал на такую высоту, которой не достигало уже ни одно из периодических изданий русского марксизма». За десять месяцев своего существования он завоевал широкую аудиторию, тираж подскочил в четыре раза. После закрытия властями «Нового слова» была предпринята еще одна попытка по изданию журнала «Начало», выдержавшего всего несколько выпусков и тоже запрещенного цензурой.

На Туган-Барановского и Струве пала в этот период и основная тяжесть полемики с народничеством, в дискуссиях с которым и окрепло социал-демократическое направление. В опровержении народнических идей о непригодности для России капитализма, о ее исключительном пути развития огромную роль сыграло фундаментальное исследование Туган-Барановского «Русская фабрика в прошлом и настоящем». Все приводимые в ней данные и факты восставали, против имевшего широкое хождение тезиса одного из лидеров народничества Н. К. Михайловского о том, что «развитие отечественной промышленности», «капитализма на русской почве» равносильно «нищете и гибели русского народа». Автор «Русской фабрики» на базе обширного фактического материала рисовал картину уже реально идущего процесса капиталистического развития со всеми характерными для него чертами. Вызвав немало дискуссий в научных кругах, эта работа позволила тридцатитрехлетнему Туган-Барановскому стать доктором политической экономии. Магистерская же степень была присвоена ему еще в 1894 году за книгу «Промышленные кризисы в современной Англии», в которой идее о скором и неизбежном автоматическом крахе капитализма, имевшей широкое хождение в марксистских кругах, противопоставлялась картина пусть противоречивого, но постоянного внутреннего саморазвития капитализма.

Однако к концу девяностых годов четко обнаружившееся стремление Туган-Барановского «пойти дальше Маркса», «воспользовавшись всем тем, что дал Маркс», критически переосмыслить некоторые его идеи постепенно превратило ученого из союзника социал-демократии в «друго-врага», по образному выражению одного из лидеров социал-демократического движения Ю. О. Мартова.

И неудивительно. Ведь одно только предположение Туган-Барановского об отсутствии выведенной Марксом тенденции нормы прибыли к понижению означало, что перед капитализмом открываются не столь уж мрачные перспективы.

Сам Михаил Иванович глубоко переживал усиливавшийся разлад. В одном из писем видному деятелю социал-демократов А. Н. Потресову он с горечью писал: «...Следовало бы, мне кажется, строго различать разногласия в вопросах общественных от разногласий в вопросах чисто научных. Я понимаю, что можно возненавидеть человека за первое, но за последнее, казалось бы, ненавидеть нельзя. А между тем у нас совсем не умеют различать эти области. Говорю я обо всем этом потому, что я теперь больше, чем когда-либо, чувствую себя солидарным по общественным вопросам с теми, кого может рассердить моя критика Маркса. Но пойдите убедить людей, что можно быть Genosse (товарищем) и критиковать Маркса».

Последней попыткой объединить усилия сторон стала «Искра», к созданию которой вернувшиеся из ссылки Ленин, Потресов и Мартов решили привлечь Туган-Барановского и Струве. От последних прежде всего требовалось содействие в обеспечении газеты материалами, поддержка днежными средствами, их богатый редакторский и издательский опыт. Для переговоров с организаторами газеты Туган-Барановский и Струве в марте 1900 года специально приехали в Псков.

То, как развивались события вокруг «Искры», на наш взгляд, достаточно показательно. Сначала, казалось бы, успех псковских переговоров: первые денежные взносы на газету, выработка приемлемого для обеих сторон заявления «От редакции», допускавшего сосуществование различных течений внутри социал-демократии, открытую полемику между ними. И вдруг (а может быть, не так уж «вдруг») спустя всего несколько месяцев — «доработка» и «правка» совместного заявления одной из сторон — ортодоксами — без какого-либо совета, согласования с другой — легальными марксистами. И в итоге — появление в тексте столь привычных нам теперь прямых обвинений в оппортунизме, сближении с буржуазной апологетикой.

После этого для Туган-Барановского сотрудничество стало невозможным. Так была поставлена Точка в конце первого наиболее «революционного» периода в жизни ученого. Позади осталась первая студенческая демонстрация в годовщину смерти Добролюбова — 1886 год,— среди организаторов которой, кстати, был и Александр Ульянов, закончившаяся высылкой студентаестественника Михаила Туган-Барановского из Петербурга; жаркие споры молодежи о судьбах России в небольшой гостиной Туган-Барановских, когда за чаем у самовара наизусть цитировали Маркса, ища у него ответы на жгучие вопросы; диспуты в Вольном экономическом обществе; напряженная работа по выпуску и спасению от закрытия социал-демократических журналов; увольнение из Петербургского университета за «неблагонадежность» и, конечно же, неустанная исследовательская работа.

Новый век принес Михаилу Ивановичу и огромную личную утрату — неожиданную смерть горячо любимой жены Лидии Карловны Давыдовой, с которой он после их романтического знакомства на Эйфелевой башне в Париже практически не расставался. Горе, отчаяние, безразличие ко всему, глубокий внутренний кризис — все это надо было пережить, преодолеть, чтобы выйти на новый жизненный виток.

История как бы повторялась: за участие, в общем-то случайное, в демонстрации перед Казанским собором в марте 1901 года М. И. Туган-Барановский, теперь уже первый русский экономист, был вновь, как в годы юности, выслан из Петербурга. Оказавшись волею судьбы на Украине, недалеко от тех мест, где он родился и вырос, Михаил Иванович находит в себе силы вернуться к научным исследованиям. Многое из своих прежних воззрений он пересматривает в этот переломный для России и для него лично период, многое переосмысливает. Но избранный им в итоге путь был глубоко оригинален и самобытен, резко отличался от идейной эволюции таких «переболевших» марксизмом русских мыслителей, как Бердяев, Булгаков, Струве, Франк и другие.

Судьба марксизма, проникшего и распространившегося в России в девяностых годах, оказалась, таким образом, далеко не однозначной. Замкнутая кружковая среда спрямляла и приглаживала Марксову концепцию, придавала ей упрощенный, а подчас просто вульгарный характер. Близкая к европейскому уровню, но тем не менее своеобразная российская академическая среда (по словам самого Туган-Барановского, «научный социализм» нигде не встречает среди образованных людей столько адептов, как в России) породила вариант «академического марксизма». Его представители — в их числе М. И. Туган-Барановский,— блестяще владея Марксовым наследием, преклоняясь перед научным авторитетом Маркса, восставали против обожествления его личности и внеисторической оценки, канонизации его учения. Они вели свое исследование в русле непредвзятого, критического осмысления теории Маркса и ее обогащения наиболее ценными идеями и концепциями западной экономической и философской мысли. Упомянем хотя бы то, что Туган-Барановский параллельно и независимо от знаменитого английского экономиста А. Маршалла, работы которого признаны революционными в экономической мысли, стремился к синтезу различных теорий — трудовой и теории предельной полезности австрийской школы.

Была и третья мощная волна, выросшая из марксизма и пришедшая в итоге к его полному отрицанию, преодолевшая рамки материализма в его грубой и более тонкой формах и вырвавшаяся в третье нематериальное, духовное измерение,— знаменитый русский идеализм начала века. Этот удивительный феномен трансформации, неоднозначного преобразования внутренней энергии Марксова учения в условиях холодной полуфеодальной России, наверное, привлечет еще внимание многих исследователей. Мы же вернемся к М. И. Туган-Барановскому.

Михаил Иванович и после его отторжения от социал-демократического движения, разочарования в нем остался верен социалистическим идеалам, посвятил отпущенные ему судьбой годы созданию и всестороннему научному обоснованию собственной теории социализма. Конечно, были и другие научные интересы, увлечения — Туган-Барановский, будучи человеком очень разносторонним, живо откликался на многие конкретные экономические проблемы, стоявшие перед Россией (денежно-финансовую, земельно-аграрную и другие), предлагая в каждом случае свое, оригинальное решение. Но поиск высшего общественного идеала, нравственно безупречного и экономически эффективного, оставался всегда главным, доминирующим в его творчестве.

И здесь — сегодня, в пору всеобщего разочарования в социалистических концепциях — закономерно возникает вопрос: а не был ли Туган-Барановский автором очередной схемы «заоблачного рая», служение которым так дорого обошлось миллионам? На него с уверенностью можно дать отрицательный ответ. Господствовавшие представления о будущем обществе как жестко централизованном, нетоварном, подчиненном единому всеохватывающему плану, наложили, бесспорно, определенный отпечаток на его воззрения. Иначе, повидимому, и быть не могло, ибо любая теория вызревает в конкретной идейной атмосфере.

Но главное, однако, не в этом. Концепция социализма Туган-Барановского была отнюдь не ортодоксальной и потому находилась под огнем постоянной критики, причем — и это, наверное, самое удивительное — с совершенно разных позиций и сторон. Увлеченность идеями социализма вызывала недоумение его бывших единомышленников, в том числе ироничного Петра Струве, совершившего в своих взглядах стремительную эволюцию вправо. «Апологетика социализма,— писал в 1910 году автор первого Манифеста российской социал-демократии,— как творческая сила теории иссякла», ибо «незаметно подкрался кризис социализма». Теперешние «искания» Туган-Барановского казались ему совершенно бесплодными и вообще какими-то несерьезными.

Что касается крайне левых движений, то в глазах их лидеров ученый только укрепил репутацию либерального профессора на службе у буржуазии, «уничтожающего социализм» по ее социальному заказу.

«Одни меня ругают за ортодоксальность, а другие за то, что я не настоящий марксист»,— на такую жалобу, как видно, Туган-Барановский имел основания не только в конце девяностых годов, но и много лет спустя.

Критику, в первую очередь, вызвала попытка Туган-Варановского соединить социалистическую теорию с некоторыми основополагающими идеями философии И. Канта. Увлечение Туган-Барановского Кантом отнюдь не было данью моде. Напротив, его возмущало поверхностное знакомство с работами великого мыслителя, скоропалительные и неглубокие суждения о них, ставшие «нормой» среди его многочисленных поклонников. Сам Михаил Иванович, будучи уже зрелым ученым, более года специально занимался философией Канта, перечитывая его книги по нескольку раз. Итогом этого было не простое заимствование идей, не механическое привнесение их в свою концепцию, а внутреннее, глубинное их осмысление, означавшее существенный сдвиг в собственном мировоззрении.

Философским и нравственным кредо ученого стала идея верховной ценности человеческой личности. Знаменитые слова Канта могли бы быть предпосланы в качестве эпиграфа ко всему его творчеству: «В природе все что угодно, над чем мы имеем власть, может служить нам средством, и только человек и с ним всякое разумное существо есть цель в себе».

Теперь и знаменитый лозунг равенства, начертанный на социалистических знаменах и имевший различные толкования, получал новое звучание. Люди равны как носители человеческой личности. А она есть бесконечная ценность, святыня независимо от того, умен или глуп ее носитель, силен он или слаб, свят или греховен. Все они равны по своим правам на жизнь и счастье, они равны по тому уважению, с каким мы должны относиться к интересам их всех — они равны по бесконечной ценности, которой обладает личность каждого из них. «Отбросьте учение об абсолютной ценности человеческой личности — и все демократические требования нашего времени окажутся пустым разглагольствованием». Идея равноценности человеческой личности становилась для Туган-Варановского основной этической идеей социализма. Все другие проблемы — о социально-экономическом устройстве нового общества, способах достижения экономической эффективности — центральные с точки зрения собственно экономического анализа — рассматривались им сквозь этическую «призму».

Многим этот подход был непонятен и чужд. Бухарин, читая работы Туган-Барановского, заключал: «...кроме «этической болтовни», которую всерьез принимать невозможно, мы не находим ровно ничего». У Струве поиски бывшего друга вызывали лишь раздражение, он провозглашал его «канто-марксизм» тщетными и несвойственными истинной науке усилиями по «спасению» идеи социализма, а заодно и души.

Это все, однако, не поколебало уверенности Туган-Барановского в плодотворности избранной линии. Исследование убедило его, что дилемма «личность — общество» всегда незримо присутствовала в социалистической литературе и получала подчас противоположное разрешение в воззрениях разных авторов. От крайне «антииндивидуалистической» концепции идеального государства Платона, рисовавшей картину полного поглощения личности обществом, до «сверхиндивидуалистических» анархистских теорий, освобождавших личность от каких бы то ни было общественных рамок и ограничений. А между ними лежал широкий спектр теорий, склоняющихся в ту или иную сторону.

Степень подчинения личности обществу находилась в каждом случае в непосредственной зависимости от социально-экономического устройства общества — степени подчинения его частей целому. Все эти рассуждения привели Туган-Барановского к оригинальной классификации предшествующих социалистических и коммунистических систем, в основу которой он положил критерий степени централизации хозяйственного строя.

Наивысшего выражения централизация достигала в системах государственного социализма, или, как его еще называл Туган-Барановский, «коллективизма», в которых все общественное хозяйство сосредоточено в руках государства, владеющего всеми средствами производства и продуктами общественного труда. Именно такие картины будущего рисовались сенсимонистам, немецкому социалисту Родбертусу. Подобная же система была выдвинута марксизмом, Свою карикатурную форму она приобрела в работах французского социалиста Этьенна Кабе. Казарменную, зарегламентированную и унифицированную жизнь винтиков-роботов в придуманной им стране Икарии Туган-Барановский не мог охарактеризовать иначе, как «грядущее рабство», «царство скуки и коммунизма».

В отличие от «государственного социализма» «синдикальный социализм» предполагал передачу средств производства в руки отдельных организованных профессиональных рабочих групп — синдикатов рабочих. Наиболее последовательными сторонниками такого плана были французский социалист Луи Блан и один из лидеров германской социал-демократии Ф. Лассаль.

Отвергая профессиональный признак в качестве основы хозяйственного деления общества, «коммунальный социализм» усматривал главную хозяйственную ячейку общества в коммуне (общине), объединяющей в одну экономическую организацию представителей различных видов труда и ведущей хозяйство в значительной мере на натуральных началах. Идеи коммунального социализма были необыкновенно популярны, их развивали и пропагандировали знаменитые социалисты-утописты Ш. Фурье, Р. Оуэн, В. Томпсон.

Степень централизации от государственного к синдикальному и коммунальному социализму резко падала и достигала своей низшей отметки в «анархическом социализме», яркими сторонниками которого выступали Прудон, Кропоткин и другие.

Анализ Туган-Барановским сильных и слабых сторон предшествующих социалистических моделей превратился в блестящую, ярко, образно и вдохновенно написанную историю утопического социализма, которая по праву должна войти в золотой фонд экономической мысли. Для самого же ученого эта работа имела в некотором роде «подготовительный» характер, давала обильную пищу для размышлений. Множественность теоретически возможных моделей социализма вплотную подводила к мысли об их возможном разнообразии и в реальной действительности. А это, в свою очередь, диктовало необходимость научного прогноза наиболее вероятной в условиях преобладающего индустриального развития формы нового строя.

Четко прослеживавшаяся в начале XX века тенденция к концентрации и централизации производства, его огосударствления заставляла Туган-Барановского обратить взоры на модель «коллективизма», «государственного социализма». Однако не склонный ее идеализировать, напротив, относящийся к ней недоверчиво и критически, ученый попытался разработать систему противовесов, контрмеханизмов, позволяющих избегнуть, по его словам, те огромные опасности, которые таит в себе государственная централизация.

Что же более всего отпугивало Туган-Барановского от системы «коллективизма»? Это и бюрократизм, всегда выступающий спутником централизма и означающий отрыв общественного механизма от тесного соприкосновения с действительной жизнью; и отсутствие достаточных стимулов к производительному труду; и некомпетентное управление; и главное — подавление личности человека, ее полное подчинение велениям центральной власти. «Если мы представим себе социалистическое государство как гигантскую машину, в которой отдельный человек играет роль винтика или колеса, управляемого движением всего механизма, то это, быть может, и поведет к созданию наибольшей суммы общественного богатства, но не будет соответствовать интересам трудящегося человека, не желающего принижать себя до простого подчиненного орудия общественного целого».

Такая картина, по мнению Туган-Барановского, никак не вписывалась в систему нравственно-этических координат. Возможная несвобода, подавление личности делали всю, быть может, стройную и логически привлекательную схему общества как единой планомерно функционирующей фабрики никуда не годной. Не склонный к абстрактному фантазированию, ученый попытался отыскать противовесы в реальных тенденциях, постепенно набиравших силу в рамках капитализма.

Первое, что привлекло его внимание, было быстро развивающееся во всем мире, в том числе и в России, кооперативное движение. Посвятив не один год изучению кооперации — итогом стала знаменитая фундаментальная работа «Социальные основы кооперации»,— Туган-Барановский пришел к выводу, что за определенными ее формами большое будущее. Кооперация давала свободный выход творческой энергии ее участников, не сковывала личность, побуждала развивать более чем среднюю предприимчивость, изобретательность. Кооперативные предприятия в условиях нового строя могли бы, получая от государства на определенных условиях средства производства, обеспечивать более эффективное, чем на государственных предприятиях, их использование. Широкое развитие добровольной кооперации, раскрепощающей инициативу, творчество, стало бы одним из ограничителей нейтралистской принудительной доминанты, обеспечило бы более эффективный мотивационный механизм.

С другой стороны, от сверхцентрализма можно было бы уйти путем широкого развития местного муниципального самоуправления. По словам ученого, «центральная власть должна брать на себя только лишь то, что явно не по силам муниципалитету». А остальное—дело «публичных самоуправляющихся корпораций», в которых личность подавляется гораздо меньше уже в силу их меньших масштабов.

И наконец, третьим достаточно сильным противовесом могла стать такая уже выработанная капиталистической промышленной системой форма, как трудовой копартнешип, означающий широкое участие рабочих в управлении фабрикой. Собственно, эту же идею подсказывали и модели синдикального социализма.

Проводя свое исследование в системе двух базовых координат — главенствующей этической и - экономической (новый строй должен стать системой высшей производительности по сравнению с предшествующим, иначе он просто не состоится),— Туган-Барановский пришел (в 1917 году!) к принципиально новому видению будущего общества. Оно предстало в его концепции как сложная хозяйственная система, построенная на различных принципах, как «система общественных союзов различной широты и различным образом построенных». Такой подход был поистине новым словом в истории социалистической мысли.

Господствующему представлению о социализме как строе, базирующемся на сквозном, едином, всеохватывающем принципе огосударствления и обобществления, Туган-Барановский противопоставил свою модель неодномерного, многоукладного и потому более гибкого, подвижного и сложного хозяйственно-экономического целого. Как философу и экономисту высочайшего класса Туган-Барановскому было ясно, что единообразие и универсализм в социально-экономических вопросах не могут служить плодотворным подходом. Поэтому он и попытался представить новое общество как симбиоз, взаимосочленение различных хозяйственных форм — государственных предприятий, коллективов арендного типа, кооперативов, мелкого индивидуального производства.

Видел ли Туган-Барановский перспективы скорого осуществления социализма в России? Анализ уровня социально-экономического развития страны, соотношения различных общественных сил не давал ему поводов для каких-то иллюзий. Он был уверен в том, что «Россия... в ближайшем будущем не станет социалистической». После Февральской революции, которую он горячо приветствовал, открывался простор для «нового социального творчества», которое постепенно приближало бы страну к обществу более высокого типа. Развитие должно было пройти через этап «государственного урегулированного капитализма, ограниченного в своих правах интересами всего общества», «государственного капитализма, проникающегося все более и более социальным содержанием». Только так виделась ученому возможность перехода в перспективе к системе высшей производительности, освобождающей и возвышающей человеческую личность.

Закончить наш далеко не полный и, конечно же, поверхностный рассказ о Михаиле Ивановиче Туган-Барановском хотелось бы словами его современников. «Мечтатель, скажет читатель? Да, но мечтатель, вооруженный огромным научным багажом, оставивший нам богатое духовное наследство, проникнутый великой любовью к человеческой личности, указавший нам идеал, руководствуясь которым человек сумеет, наконец, не «завоевать», а честно заработать и укрепить свою подлинную свободу»*. «Читайте его книги... Вы увидите душу, не омраченную житейским скептицизмом, приемлющую мир, как он есть, и преисполненную несокрушимой веры в силу и торжество добра. Оттуда и спокойствие и вместе с тем искрящаяся жизнерадостность его научной мысли, в которой нет ни запальчивости полемиста, ни пафоса трибуна, ни предвзятости адепта той или иной школы»**.

* А. Анцыферов. «М. И. Туган-Барановский». Харьков, 1919 год.

** Д. Н. Овсянико-Куликовский. Предисловие к статье М. И. Туган-Барановского «Нравственное миросозерцание Достоевского». Одесса, 1920 год.